Програмные Продукты
Учителям и Родителям
Конкурсы
Обратная Связь


© а. ф. рогалев. имя и образ в драме а. н. островского «гроза» (ономастическое прочтение)

загрузка...

© А. Ф. Рогалев

Имя и образ в драме А. Н. Островского «Гроза» (ономастическое прочтение)

(журнал «Филологические науки», 2010, № 4, с. 15–26)

Катерина.

Рисунок С. Герасимова

Традиционная образная характеристика главной героини драмы А. Н. Островского «Гроза» – «луч света в темном царстве» – предлагается автором в иной интерпретации.

Ключевые слова: А. Н. Островский, «Гроза», образ, имя, фольклорно-мифологический подтекст, психологизм, драма, утверждение положительного.

The author suggests a new interpretation of the traditionally conveyed image of the main heroine – a «ray of light in the realm of ignorance» – of the drama «Thunderstorm» by A. N. Ostrovsky.

Key words: A. N. Ostrovsky «Thunderstorm», image, naming, mythological and folkloristic concealed meaning, psychologism, drama, assertion of the positive.

Дикой.

Художник А. Головин

В учебниках по русской литературе сказано, что в драме «Гроза», написанной А. Н. Островским в 1859 году, в период громадного общественного подъема перед отменой крепостного права, объективно поставлен один из актуальнейших вопросов своего времени – освобождение женщины от семейного рабства.

В произведении А. Н. Островского проблема эмансипации женщины как личности приобрела особую остроту благодаря тому, что действие разворачивается в купеческой среде, где в середине XIX века почти в полной неприкосновенности сохранялись в пережиточной форме нравы, совершенно закрепощавшие и обезличивавшие женщину.

Нужно, однако, различать постановку проблемы и объективную сложность ее решения: изображаемое А. Н. Островским является не столько социальной, сколько подлинной психологической драмой. Несомненный психологизм «Грозы» сам по себе исключает возможность ее прямого и однозначного прочтения.

Кроме того, необходимо иметь в виду, что драматург, находившийся в период написания драмы под несомненным влиянием славянофилов, не мог провозглашать идей в русле западнического понимания эмансипации. Вот почему в «Грозе» на первом плане разворачивающегося действия представлены не критика и обличение, а утверждение положительного.

От стереотипов избавляться не очень просто. Мы привыкли считать смерть Катерины невольным протестом против слепого, завещанного преданиями семейного деспотизма. Между тем сама Катерина, как следует из текста драмы, вовсе не подвергает сомнению житейские нормы и правила, соответствующие «Домострою», книге XVI века.

Ее образ внешне связан с классицистическим в своей основе конфликтом – борьбой чувства (любовной страсти) и долга. Героиня принимает страдание и сознательно идет на смерть, что опять-таки соответствует основной идейной формуле классицистических трагедий. Поэтому и сама пьеса, обозначенная А. Н. Островским как драма, вполне подходит под определение трагедии. Однако образ Катерины, как мы убедимся в этом далее, напоминает образы классицистических трагедий лишь формально.

В «Грозе» есть и другие отголоски классицизма, поскольку А. Н. Островский, создававший тип новой русской драмы, объективно опирался на драматургическое наследие XVIII века.

Так, некоторые персонажи драмы «Гроза» воспринимаются как гротескные носители изначально заданной идеи, что было характерно для классицистических трагедий и комедий. Савёл Прокофьич Дикой, например, концентрированно выражает, во-первых, необузданность нрава, грубость и произвол, а во-вторых, непросвещенность, отсталость и торжество предрассудков.

Заметим, что обозначение этого персонажа, хотя и соответствует реальной русской трехчленной антропонимической формуле (имя + отчество + фамилия) и подано по образцу именования «значительного лица в городе» (отчество в полной форме на -ич, а не в виде полуотчества Прокофьев), тем не менее представляет собой усовершенствованный драматургом-реалистом тип классицистической по своей сути «говорящей» фамилии: Дикой – «дикий».

А. Н. Островский, творчески развивая наследие классицистов, умело сочетал при номинации персонажей своих произведений прямоговорящие, скрытоговорящие и косвенноговорящие (ассоциативные) имена.

Называя богатую купчиху Кабанову Марфой Игнатьевной, драматург, безусловно, имел в виду этимологическую семантику личного имени Марфа, которое является арамейским, древнееврейским или сирийским по происхождению и означает «наставница, владычица, госпожа», что соответствует сути созданного образа.

Марфа Игнатьевна носит как будто вполне нейтральную фамилию – Кабанова. Фамилия эта считается типично купеческой. Но в пьесе она приобретает особый смысл, ассоциируясь со словом кабан, которое вызывает в памяти тушу крупного и тяжелого животного.

Марфа Игнатьевна Кабанова, подобно огромному кабану, наседает на жертву, «поедом ест», давит своим авторитетом и непререкаемой волей. Не случайно драматург использует и просторечное прозвание Марфы Игнатьевны – Кабаниха, которое вне контекста может восприниматься как обычное в русском быту именование жены по фамилии мужа.

Примечательно, что перед Кабановой пасует даже Дикой. Марфа Игнатьевна прекрасно чувствует внутреннюю слабость его самодурства: «А и честь-то не велика, потому что воюешь-то ты всю жизнь с бабами».

В доме Кабановой мы видим запуганного и забитого взрослого сына Марфы Игнатьевны – Тихона, не смеющего жить своим умом и волей. Греческое по происхождению имя Тихон этимологически означает «удачливый». Но в данном случае нам скорее важна не истинная этимология этого имени, а его народное восприятие, о чем знал А. Н. Островский.

Своей звуковой формой имя Тихон ассоциируется со словом тихий. Именно таким – тихим, робким, безвольным – предстает перед нами Тихон, не смеющий даже возражать матери. В этом образе и в его именовании также ощутима исходная авторская заданность, очевидная шаблонность. Однако в финале пьесы Тихон начинает тихо протестовать («Маменька, вы ее погубили! вы, вы, вы…»), что свидетельствует о стремлении драматурга увидеть в изображаемом персонаже живого человека. Об этом же говорит, на наш взгляд, и характерное русское отчество Тихона – Иванович, выполняющее функцию типизации.

Имя сестры Тихона – Варвары – также имеет смысловой подтекст в духе народной этимологии. В русских диалектах греческое имя Варвара («варварка, чужеземка») осмыслялось в следующей семантической цепочке: «варварка, нехристианка» «невежественная, грубая, дикая» «без бога в душе» «слишком свободная в своих поступках» «гулящая». На основе переосмысленного подобным образом имени Варвара образовался диалектный глагол варварить – «праздновать, кутить, гулять, пить» [Даль: I, 164]. Народная этимология имени соответствует мыслям и поступкам героини. Ее жизненный кодекс таков: «делай, что хочешь, только бы шито да крыто было».

Между тем Варвара – единственный человек в доме Кабановых, перед кем Катерина откровенно и искренне раскрывает свою душу. Однако Варваре непонятны нравственные терзания Катерины. Строй мыслей этих женщин – диаметрально противоположен.

Художественный контраст данных образов подчеркивается и скрытой (подтекстовой) антитезой семантики имен Варвара и Катерина. Греческую этимологию имени Катерина («чистая, непорочная, благопристойная») следует понимать не только и не столько исключительно приземленно, сколько в смысле религиозном в связи с понятием о «присной чистоте», то есть абсолютной (ср. наречие присно – «всегда, во веки веков»), той чистоте, которая «чрезмерно много требует от носителя данного имени» (Павел Флоренский).

Катерина одновременно живет как бы в трех мирах – одном реальном и двух мыслимых. В доме Кабановых Катерина, по собственному ее признанию, «завяла совсем». Вполне естественно, что душой и мыслями Катерина в прошлом – в родительском доме, во времени детства и юности. «Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле». Катерина очень бы хотела стать птицей и выпорхнуть на волю и весьма сожалеет, что люди не летают.

Однако в прошлое возврата нет, и в сознании Катерины актуализируется ее второй мыслимый мир, проявлявшийся для нее еще до замужества: «А какие сны мне снились..! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и всё поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы, и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то будто я летаю, так и летаю по воздуху».

Катерине чуть ли не с детства было свойственно фатальное предчувствие непродолжительности ее земного бытия. В церкви она особенно ощущала присутствие иного, параллельного мира, здесь у нее случались видения: «Точно, бывало, я в рай войду…‹…›… В солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облака, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют».

Борис Григорьевич, наблюдавший за Катериной в церкви, восторженно говорит Кудряшу: «Ах, Кудряш, как она молится, кабы ты посмотрел! Какая у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то как будто светится».

Предчувствие скорого ухода из земного мира не оставляет Катерину и после замужества. О своей близкой смерти она сообщает Варваре: «Я умру скоро. ‹…› Нет, я знаю, что умру».

Обычно эти и другие слова и признания Катерины, свидетельствующие о полном отсутствии прагматизма в ее мыслях, толкуются как присущая ей религиозность. Однако обычной верой в Бога объяснить способность видеть присутствие неземного мира трудно. Иные персонажи драмы не менее религиозны. По всей видимости, в данном случае мы сталкиваемся с особым душевным складом или, скорее, умением достигать измененного состояния сознания, когда душа покидает на время бренную земную оболочку и соприкасается с Божьим миром.

Характерно, что такое состояние наступало у Катерины обычно в церкви: «…и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается!». Варвара также признается Борису Григорьевичу: «Она ведь чудная какая-то у нас».

Совсем не случайно Катерина видит себя птицей. По старинным поверьям, птица является образом души, духа. Из-за связи с небом, верхним миром, птицы считались атрибутами тех или иных божеств, в частности, языческого бога любви и счастья Леля.

Как раз к любви и счастью стремится чистая душа Катерины. Языческие поверья о душе-птице или о душе, уносимой птицей, отобразились косвенно даже в христианских представлениях о крылатых ангелах, уносящих душу после смерти. Рождавшийся человек воспринимался как новое воплощение души предка. Поэтому и появление ребенка в семье нередко объяснялось (особенно старшим детям) весьма просто: сестру или брата принесли птицы, в частности, аисты.

Несомненный фольклорно-мифологический подтекст имеет также вымышленный писателем топоним Калинов. Название города, в котором разворачивается действие, необходимо воспринимать в связи с двумя ключевыми в первом действии репликами мещанина, часовщика-самоучки Кулигина: «Вид необыкновенный! Красота! Душа радуется» и «Жестокие нравы… в нашем городе, жестокие!». Этот смысловой контраст образно выражается и в названии Калинов, образованном от слова калина.

а, необходимо воспринимать на фоне двух ключевых реплик механика-самоучки_______________________________________________Кустарник калины семейства жимолостных цветет белыми цветами, имеющими сладковатый запах. Красивые красные ягоды калины отличаются горьким вкусом. Семена ягод по форме напоминают сердечко. Издавна в фольклоре красная калина олицетворяла девичью красу. Белые цветы символизировали подвенечное платье, а горький вкус ягод – несчастливую любовь, разлуку с милым и горькую судьбу. В Беларуси до сих пор бытуют легендарные сюжеты о превращении в калину девушки (женщины), погибшей в результате заклятия или несчастной любви. Красота пейзажа в драме «Гроза» составляет фон, на котором разгораются, пылают, как красные ягоды калины, душевные, нравственные страсти и внутренние конфликты.

Топоним Калинов, скрытый смысл которого символизирует драму Катерины, может читаться и с учетом мифологических ассоциаций, связанных с калиной. Это растение живет недолго, любит воду и растет в низинах, невысоко поднимаясь над землей. Отсюда – связь калины с нижним миром, с миром умерших. Калина – растение-медиатр (посредник) между параллельными мирами, «этим и тем светом». По поверьям, для контакта с умершими предками нужно мести ветвями калины по могиле [Беларуская міфалогія: 2004, с. 214–215].

Символика смерти, связанная с названием Калинов, может пониматься в двух подтекстовых планах. Первый из них связан, как мы полагаем, с мыслями самого Александра Николаевича Островского о переменах в жизненном укладе России в середине XIX века. Второй – с образом Катерины.

Для драматурга Калинов как образ символизирует русскую провинцию, уходящую патриархальную Русь. Многие считают так: Калинов – это город, где умирает живой ум и инициатива, город «мертвых душ», ханжей и самодуров, город мертвящей неволи и мертвой застойной тишины, не нарушаемой никакими веяниями прогресса. Но драматург был весьма осторожен в оценках старого и нового.

В различных его пьесах мы видим отнюдь не лестную художественную характеристику «новых людей», у которых эгоистический утилитарный расчет потоплял человеческое чувство, любые проявления сентиментализма и саму нравственность. С семейных отношений был сорван покров святости, и семья, как и все прочее окрест, стала предметом купли-продажи.

Знаменитый диалог Феклуши и Марфы Игнатьевны Кабановой в связи с этим может читаться не только как иллюстрация темноты и невежества обитателей города Калинова. Феклуша, богомолка и приживалка в домах богатых горожан (именно поэтому она – Феклуша, от греческого по происхождению имени Фёкла – «слава божья», «прославиться»), изрекает то, что с точки зрения сегодняшнего дня отнюдь не кажется нам пустой риторикой темной женщины.

В ее размышлениях ощутима поистине философская мудрость: «Еще у вас в городе рай и тишина, а по другим городам так просто содом, матушка: шум, беготня, езда беспрестанная! Народ-то так и снует, один туда, другой сюда. ‹…› Ведь эта беготня-то, матушка, что значит? Ведь это суета! ‹…› А вот еще, матушка Марфа Игнатьевна, было мне в Москве видение некоторое. …Вижу на высоком-превысоком доме, на крыше, стоит кто-то, лицом черен. Уж сами понимаете кто. И делает он руками, как будто сыплет что, а ничего не сыплется. Тут я догадалась, что это он плевелы сыплет, а народ днем в суете-то в своей невидимо и подберет. ‹…› Тяжелые времена, матушка Марфа Игнатьевна, тяжелые».

Заметим, что в рассказе Катерины о девичестве патриархальный русский мир представлен А. Н. Островским в его лучших чертах, в первозданной целостности и красоте. Катерина воспринимает красоту через веру и видит ее в образе рая. Город же Калинов, расположенный в живописной местности, применительно к Катерине символизирует не только несчастливую долю этой женщины, но и конец ее земной жизни, смерть и переход в иное измерение. Катерина в этом городе подобна сказочному герою на Калиновом мосту, соединяющем берега двух миров – человеческий мир с царством духов и теней.

В городе Калинове наша героиня, как и сказочный богатырь на Калиновом мосту, противостоит злой силе. Только противостояние это не явное, не телесное, а внутреннее, психологическое. Однако враг здесь – все тот же Змей, но не в облике многоголового чудища, а Змея-искусителя.

Образ змея в христианской традиции связан с библейской легендой о соблазнении Евы и олицетворяет зло и сатанинское начало. Христианская интерпретация змея в свою очередь развивалась на основе древнейших мифологических мотивов. В мифологии змей (змея) является символом, связанным с плодородием, женским началом, землей, водой, а также (в силу своей амбивалентности) – с огнем и мужским оплодотворяющим свойством [Словарь символов и знаков: 2004, с. 138–142].

Уж не снятся Катерине, как прежде, райские деревья да горы. Она признается Варваре: «Лезет мне в голову мечта какая-то. И никуда я от нее не уйду. Думать стану – мыслей никак не соберу, молиться – не отмолюсь никак. Языком лепечу слова, а на уме совсем не то: точно мне лукавый в уши шепчет... ‹…› Ночью, Варя, не спится мне, все мерещится шепот какой-то: кто-то так ласково говорит со мной, точно голубит меня, точно голубь воркует».

Стыдно Катерине от таких наваждений. Она как истинная христианка не могла не знать, что искушение и соблазнение сродни сексуальному совращению. Катерина признается Варваре: «Ох, девушка, что-то со мной недоброе делается, чудо какое-то!».

Искушение чрезвычайно сильно: «Никогда со мной этого не было. Что-то во мне такое необыкновенное. ‹…› Сделается мне так душно, так душно дома, что бежала бы. И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись…».

Катерине даже начинает казаться, что она снова жить начинает. Однако она борется с этой мыслью: «…быть греху какому-нибудь! Такой на меня страх, такой-то на меня страх! Точно я стою над пропастью и меня кто-то туда толкает, а удержаться мне не за что. ‹…› Грех у меня на уме! Сколько я, бедная, плакала, чего уж я над собой не делала! Не уйти мне от этого греха. Никуда не уйти».

Чистая, благопристойная, непорочная душой Катерина изображается А. Н. Островским (не без славянофильского подтекста!) как образец «мужниной жены». И в этом смысле ее действительно можно воспринимать как «луч света», особенно в наши дни, отмеченные моральной распущенностью и падением нравов.

Сознание Катерины сродни православной славянской этике и морали. Бросить мужа Катерина не может. Она находится во власти тех морально-этических и религиозных представлений о долге, которые внушались ей с детства. Да и обманывать она не умеет и помыслить об этом не смеет: «Не хочу я так. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится». У Катерины достаточно воли и силы, но не для того, чтобы уйти из дома Кабановых, а чтобы расстаться с жизнью: «…коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь!».

Катерина больше всего на свете боится греха, причем греха не только телесного, но и даже мыслимого, греха на уме. В ее душе идет борьба между долгом и страстью, а в уме усиливается осознание того, что грех овладевает ее душой: «Видно, сама судьба того хочет! ‹…›. Будь, что будет, а я Бориса увижу!».

Не устояв перед чувством, Катерина ждет наказания. Как говорит полусумасшедшая барыня, «от Бога-то не уйдешь!». Она ждала наказания еще тогда, когда держала свой грех «на уме». Уже тогда ее необычайно пугала гроза. Это атмосферное явление непосредственно вторгается в душевную драму женщины и, более того, влияет на самый исход драмы. Знаменательно, что природная гроза рисуется драматургом в моменты наиболее сильных переживаний Катерины. Именно поэтому мы воспринимаем грозу, во-первых, как несомненный образ произведения, а во-вторых, как очевидный романтический элемент текста.

Гроза как художественный образ, кроме того, подается А. Н. Островским не без подтекста. Драматург, заботившийся о том, чтобы речевое выражение действующих лиц и само их именование соответствовало жизненной правде, не мог не знать, что слово гроза имеет в народной речи, в русских диалектах целый спектр значений: «гром и молния»; «туча с громом, молнией и дождем»; «угроза, острастка»; «беда, бедствие»; «строгость, строгий надзор»; «страх кары, наказания»; «строгий, сердитый человек, каратель» [Даль: 2003, I, с. 397].

Вынося слово гроза в заглавие, выполняющее символическую функцию, драматург, по всей видимости, имел в виду все из указанных значений. Каждое из них связано с конкретными персонажами драмы.

Например, Дикой и Кабаниха представляют грозу для окружающих их лиц. Жизнь замужней женщины также регулировалась предписанной обычаем «грозой», о чем свидетельствуют следующие русские поговорки: «любить жену – держать грозу», «жена без грозы – хуже козы», «временем грозой, а временем и лозой».

Для Кулигина гроза – именно гром и молния с дождем, «электричество», «благодать», которой «каждая травка, каждый цветок радуется». Большинство иных калиновцев вполне разделяет мнение Савела Прокофьича Дикого о грозе: «Гроза-то нам в наказание посылается, чтобы мы чувствовали». Для города Калинова в целом с его патриархальными устоями гроза – угроза, грозное предвестие скорых перемен. С разными пониманиями грозы связана и основная идея произведения, которую, по нашему убеждению, нельзя формулировать прямолинейно.

Катерина понимает грозу, подобно Дикому, как глас и гнев божий. Гром для нее – проявление присутствия Бога, его воли и суда. Катерина знает, что ее мысли о Борисе – это грех. При приближении грозы в первом действии драмы Катерина стремится домой, где она хочет припасть к образам и молиться Богу. Варваре она объясняет: «Как, девушка, не бояться! Всякий должен бояться. Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими грехами, со всеми помыслами лукавыми…».

Катерина убеждена, что свидание с Борисом будет стоить ей жизни, о чем она недвусмысленно заявляет возлюбленному: «Зачем ты пришел, погубитель мой? ‹…› Зачем ты моей погибели хочешь? ‹…› Ты меня загубил! ‹…› Теперь мне умереть вдруг захотелось! ‹…› Нет, мне не жить! Уж я знаю, что не жить». Впрочем, Катерина винит в грехе только себя: «Э! Что меня жалеть, никто не виноват – сама на то пошла. Не жалей, губи меня! Пусть все знают, пусть все видят, что я делаю!».

Примечательно, что и признание Катерины в грехе перед мужем и свекровью сопровождается раскатами грома. У Катерины есть надежда быть убитой грозой. По христианским поверьям, корнями своими связанными с языческой древностью, смерть человека от грозы, удара молнии очистительна для убитого, каким бы невероятным грешником он ни был. Катерина стремится попасть в тот райский мир, который виделся ей во снах. Ее, однако, страшно пугают кликушества полусумасшедшей барыни: «Все в огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой!.. ‹…› За все тебе отвечать придется».

Не убил гром Катерину, не ударила ее молния. И не оставили ее греховные чувства. Катерина измучилась совсем: «Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет божий не мил! – а смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. ‹…› Еще кабы с ним жить, может быть, радость бы какую-нибудь я и видела… Что ж: уж все равно, уж душу свою я ведь погубила».

Она готова уехать с Борисом: «Возьми меня с собой отсюда!». Но у Бориса нет силы воли, в чем он и сам признается: «Эх, кабы сила!». Рушится надежда Катерины о земном счастье, неосуществимой оказывается и мечта о превращении в птицу и о райской жизни в потустороннем мире. Страшной реальностью оказывается бытие в доме Кабановых. «Куда теперь? Домой идти? Нет, мне что домой, что в могилу… ‹…› В могиле лучше…».

Здесь самое время сказать о христианской символике греха, связанной с древнейшими индоевропейскими мифологическими представлениями. В индоевропейских языках слово в значении «грех» соотносится со словами, означающими «находиться в темноте», «быть в забытьи», «спать» [Маковский: 1996, с. 128]. В сознании Катерины выстраивается такая же логическая цепочка: совершенный ею грех темная могила беспросветный сон в могиле, при этом могила и дом Кабановых фактически отождествляются.

Бросаясь в Волгу, Катерина преодолевает религиозный страх перед самым тяжким грехом – самоубийством, принимает на себя двойной грех (измена мужу и самоубийство). Но не верит чистая и благопристойная Катерина в адские смоляные котлы. У нее все-таки осталась надежда на тот, третий, самый яркий, самый желанный для нее заоблачный мир.

Пусть она попадет пока в могилу, но ведь «под деревцем могилушка… Солнышко ее греет, дождичком ее мочит… весной на ней травка вырастет, мягкая такая… птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут…».

При последней встрече с Борисом Катерина наказывала ему: «Поедешь ты дорогой, ни одного ты нищего так не пропускай, всякому подай, да прикажи, чтоб молились за мою грешную душу».

Одними из последних слов Катерины были: «Кто любит, тот будет молиться…». Она верит в вечную жизни души и в возможность ее спасения молитвой тех, кто остался в этой жизни, кто ее будет помнить и любить.

Литература

1. Беларуская мiфалогiя [Тэкст]: Энцыклапедычны слоўнік / С. Санько, Т. Валодзiна, У. Васiле­вiч i iнш.; склад. І. Клімковіч; навук. рэд. С. Санько; мастак Т. Кашкурэвіч. – Мінск: Беларусь, 2004. – 592 с.

2. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка [Текст]: в 4 т. / В. И. Даль. – М.: Русский язык Медиа, 2003. – Т. 1: А – З. – 699 с., 1 портр.

3. Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов. – М.: Гуманитарный изд. центр ВЛАДОС, 1996. – С. 128.

4. Словарь символов и знаков: Сюжеты и явления в символах /Автор-составитель Н. Н. Рогалевич. – Минск.: Харвест, 2004 – 512 с.

г. Гомель, Республика Беларусь.


загрузка...


Источник: http://bel-onomastika.ucoz.ru/publ/a_f_rogalev_imja_i_obraz_v_drame_a_n_ostrovskogo_groza_onomasticheskoe_prochtenie/1-1-0-18
Об обучении - еще:

Новый год к нам идет... поделки к новому году

Арсенал методик профилактики детского травматизма в холдинге мрск - от буклета до интернета

Как колобок побывал в гостях у илюши обломова

Модель методического обеспечения профессионального роста педагогов сельской школы

Алгебра. 7 класс. учебники: базовый и профильный уровень + тетрадь. макарычев ю. н.

Развития национальной школы



Copyrights ©2010-2013 astersoft.net :: Sitemap

По Русски Latviski English